Конкурс

У творах Йосифа Жупана чуеме свѣжый и чистый голос об­да­ро­ваного сына карпатской земли, чуствителного и глубоко про­никаючого до психологии своих героев. Манера Жупана скромна, неспозначна, проста, без цифрованя и еффектности.

Фарскый учитель Игнат, доставши новинку и полистовавши ю, нараз собѣ стямив оглашку за конкурс на обнятя посады церковного фарского учителя.

Игнат быв середных роков чоловѣк. Знаный быв по околю через свой читавый голос. Любили го люде. В селѣ без нёго не одбыла ся ани една свальба. А колько мав кумов! Едно мучило Игната: село малое, дохо­дкы слабѣ. Достати ся до великого и газдовного села нияк ся не дарило. Честно кажучи, сам быв тому винен. Тот пех причиняла его корава и не­уживчива натура. Бывало, прийде на нову фару, пожие дас половку рока, а ци й менше, а нич лем повадит ся з попом, будь з попадёв. Правда же, при такых обстоянях, ани в едном селѣ не задержав ся дале як три рокы.

Читаючи оглашку, Игнат задумав ся. Очи му ся засвѣтили в на­дѣи. Предси село Буковое е далеко на глухой Верховинѣ. Тады го нитко  не знат, там ся ще не донесли фамы, усиловно ширены за него попами. Болше раз за собов перечитовав оглашку, кывав губами и, як таинственну молитву, шептав:

– Пятдесят  метров овса, дванадцять гектаров ораници…

Помацав по жебах, нашов церузку, и на фалатку папѣря выписав стов­п­чик чисел. Може, свои будучы доходкы вырахововав. У великом селѣ и погребы частѣйшы, и панихид болше. До того, свое молоко, свой хлѣб. Хоть и овсяный, а лем хлѣб. Тогды, де бы нѣт, и фамилию прибереш, и двох хлопцёв мож у гимназию наладити.

Жона закликала Игната вечеряти. Склав новинку, спрятав до жеба и рушив ся на кухню. За великым столом поцорковали о танѣря пятеро круглоголовы хлопчикы. Игнат сѣв и, помалы подносячи ложку до рота, задумчиво позирав на денце бляшаного миселя, як у колодязь.

– Но, Мишу и Йване,– обернув ся на сыны, ребром долони утираючи молоко з бавус. – На осень  марш до гимназии! Доста было дома пова­левати ся.

Два старшы сынове зачудовано попозирали на отця, пак перезирнули ся, радостно зблискнувши очима. Им ся уже привижали новы анцугы, огнѣ великого вароша, гимназия, за котру знали лем з розповѣдок.

– Што, ачей зась новый план?– насмѣшливо зазвѣдала жона.

– Ци план, ци не план, а буде, як кажу,– важно повѣв Игнат, наливаючи до миселя молоко.

– А што вто?– уже зайнято зазвѣдала жона.

 Игнат рѣшив раз нич не казати жонѣ за свои благы замѣры. Не хотѣв, обы нарано за тото знало вшыткое село, а май поп, котрый, факт, не загурит ся ему перешкодити.

Положив ся поздно. Жмурив очи, а они сами розтворяли ся и уперто позирали у потемок. Довго не годен быв заспати. У снѣ нарѣкав на дакого, гой­кав. Крик его переимав ся неясным дѣточым лопотом, а пак хрипом, як бы датко дусив го за гортанку, не даючи выговорити ся. Жона схватовала ся зо сна и будила мужа.

Игнат пробужовав ся рано хмуравый, мовча уберав ся и йшов гет з хыжи. Часто ся усамотняв, зробив ся нетоваришскый, якбы рихтовав ся на страшное злодѣйство и до найменшых дробностей обдумо­вав го.

На переддень Петра старостливо ся выбрытвав, узяв на ся свой позеленѣлый од часу чорный анцуг и пустив ся у далеку путь на конкурс. Прощаючи ся з жонов, розповѣв ей, де и нашто иде, айбо просив мовчати.

***

Было уже темно ся, коли Игнат пришов на горное село. Староста стрѣв далекого путника погостинно. На столѣ ся указала житна паленка, а скоро на то уже были собѣ найблизшы цимборы.

Нестямкы, старостова хыжа наповнила ся сельскым «панством» –передняками. Каждый усмѣхнув ся, постискав гостёви руку и сѣдав за покрытый полков стол. Гостя силовали  паленков, брынзов, варенов рѣпов. Окремо на тото уважали, обы не пролишив невыпитый погарик. Игнат раз однѣтковав ся, давав ся просити, айбо накрятаный газдом, оддав ся на волю людей и вытуженой паленкы. Вшыткы засыпали гостя ласкавостев, увѣряли го, же учителем у них буде тот, кого они захотят, а не тот, котрый ся попади залюбит.

– Двадцять фляшок пива!– восторженно гойкав Игнат газдови, мечу­чи на стол синенькый папѣрчик.

Люде ся усмѣхали, зобали черлеными заостреными носами над сто­лом, як дятлѣ, блискали бѣльками очей на Игната, указовали свои широкы, пожовклы од догана зубы и просили дашто заспѣвати.

Игнат ся прогыркав, перстом пригладив бавусы и затяг «многая лѣта». Поломѣнь у лампѣ здрыгнула ся, як од вѣтрика Щи май читаво прорычав басом «благая лѣта» – и в хыжи ся потемнѣло. На дворѣ завыв пес. У сѣнях зайойкали бабы. Збурены зо сна сосѣды збѣгли ся едны у сѣни, другы под окна – послухати и попозирати на чудо.

Засвѣтили лампу. У малых окнах глотили ся головы хлопов и жон зо заспаныма очима. Гостѣ сидѣли, широко розтворивши очи и полишивши довбати горбатыми носами стол. Пораз перезирали ся, многоречиво приклѣпуючи, з усмѣшков на бавусатых зароснутых тварях. Бѣлый стол быв гет обкладеный фляшками. Игнат ушыткых кликав удну, гостив пивом и заглушав своим голосом…

У конкурс стали щи девятеры пѣвцоучителѣ. Почорнѣла стара деревляна церков была доповна напхана челядёв. Люде щи все прихожовали, дручали ся при входѣ, насилу дѣли ся до церкви, обы послу­ха­ти голосы пѣвцёв.

На лѣвых и правых хорах густо стояли при собѣ пѣвцѣ. Вшыткы были середных роков, з бавусами, закручеными по всякому. Игнат выпо­зировав май бетярско и выбито, бавуса мав закручены горѣ и заострены, як веретена.

У церкви ся спѣвало лем на хорах. Од неимовѣрного напятя пѣвцѣ черленѣли, на шиях ся им зпучовали жилы, а их выпулены очи тупо позирали на притемнѣлы ликы святых. Тоты, як оглушены, зчудовано позирали на пѣвцёв з позолоченых пышных рам иконостаса. Лем сам Игнат, по бычачому нагнувши голову, зажмурив ся у забытю и нигде не позирав.

– Херувимы, херувимы, – заспѣвала цѣла церков.

Игнат ся напростив и, якбы схвативши ся, з цѣлой силы зарычав:

– Тайно, тайно, херувимы!

Цѣла челядь позирала на Игната. Люде лишили ся спѣваня, лем пѣв­цѣ ся снажили заглушити еден другого. Айбо Игнат своим голосом пере­крывав ушиткых.

По службѣ пѣвцѣ вышли послѣдныма з церкви. Люде, стямивши Игната, подходили ид нёму, усмѣхали ся, давали з ся долу баранячы ховпакы и тискли му руку.

– Игнат наш!– гомонѣла глота довкола церкви.

Пѣвцѣ рушили до фары, де мали на повтор выступити поеден перед церковным справництвом и знателями хорового дѣла.

Игнат послѣдный зашов до многолюдной просторной комна­ты. Чес­тотливо потиск священникови руку. Священник, старшый, свѣжопо­брыт­ваный, з сѣдѣючым волосём и у новой реверендѣ, благосклонно ус­мѣх­­нув ся. Игнат и собѣ усмѣхав ся, подходив до людей, потискуючи им рукы. Ганьбливо обзирав ся на бокы, знакомив ся з новыми людми и раз лем закляк, увидѣвши свого священника сидѣти на широком диванѣ, з цигаром у зубах. Усмѣх у клѣп ока зошов му з твари, ноги му охляли. Зблѣд и зо згрозов позирав на курячый ся цигар. «Жона!… Удала…»,– блискло му в головѣ. Покрочив ид дивану, хотѣв ся усмѣхнути, но лем простер руку из зогнутыма перстами, як про алмужну.

Моложавый на око священник з плѣшинов на невеликой головѣ ка­рич­ками пущав дым з рота и выкоханым перстом стрясовав попель, не видячи протягнутой рукы, ани самого Игната.

– И вы! – зо запертым дыхом прогварив Игнат, тягнучи руку щи ближе.

Священник з цигаром у зубах одвернув ся. Игнат поганьбено спря­тав руку до жеба и, не тямлячи ся, одбочив до стѣны, де висѣло великое розпятя. Христос зоз похыленов головов мовчав, якбы и собѣ недо­вижа­ючи Игната.

Конкурсанты  спѣвали  за рядом. Игнат нич не чув и не видѣв. Стояв закляклый, подав ся на твари,   машля збочила ся под зматуженым галѣрём, бавуса похляли.

– На вас ряд,– обернув ся староста до Игната. Тот помалы, якбы зо сна, подняв голову, змученыма очима посмотрѣв на нёго и, нехотя, выкрочив допереду.

– Ходят фамы за вашу непослушность!– сердито сахтячи, повѣв свя­щен­ник и якбы став ся щи товстѣйшый. –   Не  повинуете ся на­став­ни­кам вашым.

Игнат стояв мовча, як оглушенный. Переднякы сочуственно по­зи­рали на него и з недовольством кривили оком то на едного, то на другого священника.

– Я уступаю од конкурса,– под­нявши очи на священника, повѣв Иг­нат, утераючи зматуженов жебаловков поблѣдлое чоло.

Переднякы зближили ся до Игната и обстали го. Просили, нагваряли го не одказовати ся од них. Обѣцяли з каждого двора раз по ягняти, а пак и овса придати.

Игнат стряс головов, потяг перстом по бавусах, отворив молит­вен­ник на траф и обернув ся ку священникам.

– Господи, сохраниши ны и соблюдиши ны от рода сего и во вѣки-и, от рода сего и во вѣки-и! – спѣвав низкым басом, и голос му гримѣв, якбы заскаржовав попов и одкрещовав ся од них, як од нечисти. Попы зачудо­вано зиркнули еден на другого.

– Доста! – сердито зволав постаршый поп, з ненавистев позираючи на Игната, махаючи пухнастов ручков. Од заскоченя и отвореных слов, проспѣваных так ясно и з такым чуством, быв он очмеленый и не находив слова, што бы мав повѣсти. Обвисла нижна губа му без слова ся кыва­ла. – Ваш голос не штимуе до нашой деревляной церковли. Та й иншак…

– И до нашой не штимуе, – ущипливо зазначив поп на диванѣ, закурюючи цигар. – Зоз тым голосом до катедралного собора, а не до де­рев­ляной церкви, жебы ся розсыпала. Опасный голос.

Переднякы хмураво прикывовали зо спущеныма головами, не смѣ­ючи перечити священникам.

По одбытю слуханя пѣвцѣ и переднякы вышли на фарскый ганок. На дворѣ ся купили селяне: хлопы, жоны, легѣньчукы в святочных кроях нетерпезливо чекали Игната, обы го позвали за гостя и наслаждали ся его спѣвом.

– Игнат не наш! – выголосив з ганку староста до звѣдавой гурбы. – Поп не мав дяку!

Гурба загучала, загомонѣла. Донесло ся гулюканя и лайкы. Навала вергла ся на ганок, зметаючи з пути передняков, котры усиловали ся здер­жати розъяреных людей. Глота имила на рукы Игната, якбы то быв дѣтвак, и вынесла го сокотячи з ганка на двор, гуцаючи ним из радостным вриском: «Игнат наш! Игнат наш!». В окна фары полетѣло камѣня, и з трѣскотом посыпало ся скло.

***

   Игнатови ся часто снило село Буковое, гойдали ся его овсяны нивы, а двор быв повный бѣленькых кучерявых баранчат на тонкых нож­ках. Ёго нѣжно колысали у воздусѣ добры люде…

Ночами спѣвав и вадив ся. Наявѣ же учинив ся хмуравым самота­рём. З жонов не говорив. Часто пив на самотѣ дома. И голос став ся уже не тот.

А хлопчикам ночами дома снило ся, же идут, пилуючи, широкыма ас­фалтованыма улицями до огромного и таинственного будинка гимназии…

1936.

Жерело: Отчий храм. 1991, август. 4–5.