Олень

– Слава тобѣ, Господи, же добрѣ удало ся, – повѣв Иван Товчок, утераючи пот з чола, и червеный, якбы тяжко змученый, выступив из суду и перекрестив ся грубов мозолистов руков, – то хоть раз бѣдняк пошов горов.

– И не диво, же сьте спотили ся, выйграти такое право, то не дур­ниця – озвав ся Митро Телѣшка.

– Дай, Боже, любу годину тому судиеви и его родинѣ. Хоть накричав ся на мене, але еднак зато добрый чоловѣк, потягнув за мнов, видко, же з нашой крови и кости.

– Видко, же пан, але мае совѣсть, видко, же под селянсков стрѣхов и в такых горах вырос, як и мы, бо розумѣе нас.

– И горы тѣ, нашы дорогы горы! – Иван Товчок позрив кругом себе и вздыхнув, якбы наберав новых сил и новых думок до росповѣданя. В дорозѣ оповѣдав тай малёвав то вшытко, якбы з книжкы читав.

– Цѣлое Подкарпатя богатое на тѣ горы з лѣсами. Кто по цѣлом Под­кар­патю походив, тот, може, зазрив и до Свалявы. Свалява – се малый городок на серединѣ Подкарпатя, як блюдо серед стола, обведеное дов­кола высокыма горами, покрытое молодым зеленым и вѣковѣчным старым лѣсом, тай дагде з голыма верхами, что свѣтили ся против сонця, як лы­сина, бо их оголила рука тай жыдовска шпекулация. До того гибы блюда втѣкают  з  трех боков рѣчкы, а в четверту сторону вытѣкают. Коло каж­дой рѣчкы сут дорогы, а понад рѣчкы пнут ся горѣ поляны, плаи тай обочи, на тых полянах и обочах поселили ся нашы селяне-бѣднякы. Хыжы поедно сидят по плаях, по обочах, то знова збили ся до купы, една до другой, чтобы им не было скучно. Коло хыж землиця почетвертована на дарабчикы, на загонцѣ, як ручникы, як пантликы, де садят бульбу, сѣют тенгерицю и мало жыта.

– Щи не была бы велика бѣда, коли бы то лем посадити мало буль або тенгерицѣ, а в осени тото зобрати и уже, але една бѣда, и то дуже докуч­лива, же кладеш в землю насѣнѣчко, та такой прав и колибу, а то не хотьяку, а прав таку высоку, высоку на сохах, чтобы чоловѣка звѣрка не рознесла... А через цѣлое лѣто сокоти свой хлѣбець, як око в головѣ, бо як еден раз не выйдеш, та уже пропала твоя мизерия.

– Цѣлое лѣто ночами гук, крик, йойк, спѣв не перестае, ги по той яри потята в гаю. Не сплят люде цѣлыма ночами, стережут свой насущный хлѣбець, чтобы не увалила ся дика свиня, борсук або оленѣ, бо як раз не выйдеш, та тобѣ гет, гет той ночи, як на злость, дикѣ свинѣ перерыют за булями и вшытко перевернут. Як чоловѣк так притискне на дичину, а она тобѣ ищи готова образити ся, поставит ся на чоловѣка за образу свого гонору и свинской конституции…

– Ой, правда, же так, – притакнув Телѣшка.

– И так дале, я за селом гет под лѣсом, купив мало той рубани, что межовала з моев землицев коло хыжчины, выкопав корчи з корѣнем, тѣ берегы я мало зровнав, бо орати не мож. Де там орати по грунках и ярках. Засадив ем на то вшытко булѣ тай тенгерицю. Поставив ем щи навперед и колибу з ватров, на сохах, высоко.

– Обышов я дротом около своей мизерии, нацѣпив на дроты всякого рода бляхы, порожны бляшанкы од конзерв и розны черкотала. Як до такой городины дотулит ся свиня, та тоты дроты дают кругом сигнал, а чоловѣк уже чуе та бѣжит з головнёв навстрѣч свиням. Як ищи свиня молода и дурна, та она тых черкотал боит ся и утече, а як стара, опытна и одважна, а до того голодна, жолудок од ней вымагат своих прав, та тогды лѣзе поза дроты, не боит ся тых черкотал, но зарые ся в булѣ до ух. Коли свиня у булѣ засмаковала ся, тогды ты можеш гойкати, колько хочеш и роби, что хочеш з головнёв, меч горючими головнями до ней, а она ищи на тебе иде наступом. Что можеш зробити, ци не видима тогды смерть перед тобов и скач до своей колибы, або лѣзь на бука тай позирай, як она за свою образу щи болше мстит ся тай шкоды выроблят.

– А каж ми теперь, Телѣшко, ци може неправда вшытко, что я кажу? – Иван Товчок мало застановив ся и звѣдат ся.

– Ой, святу правду говориш, – одповѣв на то Телѣшка.

– А теперь каж дашто лѣсникови, та он ищи добрѣ высмѣе бѣдняка, и повѣст:

– Ими собѣ в шкодѣ, або забий.

– Та чим забити, – кажу я, – палицев, або ожогом? Го, го, то не курка и не гуска, же махнеш прутом – и вже лем лабкы дгорѣ задре, тай стрепле крылами, и вже по ней. Стрѣльбу не вольно держати у себе, а иншым чим забию?

– А лѣсничый што на то? – звѣдат ся Телѣшка.

– Смѣе ся, як дурный, и только его радости, что натѣшит ся.  Такого, як сей Голдрайх Генрик, та его сердце не болит, же нам звѣрина докучат изо всѣх боков.

– А теперь повѣм дале, яку мав ем историю из тым то чоловѣком. Скосив я мало травицѣ наоколо своих буль и звѣшав я то вшытко у островку. Копичка сѣна аж и невеличка, радую ся, же два-три метры сѣна мав бых, як в дарунок. Хожу я вже под осень довкола своей землицѣ, ци не е шкоды од тых рвачи, а тут моя копиця з сѣном подъѣдена. Поправив я то, на другый день зась та сама история, и каждый день, позирам, та все меншат моя копиця з сѣном. Сѣна хыбит, а мене сердце болит, же моя праца так иде намарно, и что я зроблю в зимѣ, як сѣна не застане. Як звыкли люде говорити: та продай, небоже, корову та дозимуй телицю, бо своим, тяжко набѣдованым сѣном треба годовати оленѣ, а тоты послугаче, та щи збыткуют ся и насмѣхают ся з бѣдняка.

– А много вам того сѣна оленѣ поѣли? – звѣдуе ся ня тот потюк, коли я до него раз пришов.

– Много, або не много, але бѣдному все велика шкода, – кажу я.

– А вы хочете, обы вам за то заплатили?

– Не хочу, обы вы менѣ платили, але най ми за то дадут хоть едну фуру дрыв.

– Гм, як дрыва хочеш мати, та собѣ куп, такое никому не дают у дар.

– Та прецѣ я шкоду претерпѣв!

– Виновника собѣ злови у шкодѣ, а може, то и коровы вашого сосѣды.

– То не коровы мого сосѣды, але вашѣ оленѣ! – аж закричав ем.

– Най будут и оленѣ, кажу я тобѣ, же злови собѣ в шкодѣ.

– А як то зловлю, та что зробити?

– Что хочеш, то роби!

– Я отклонив ся од лѣсничого та пошов, думаючи собѣ, по дорозѣ и роблю рознѣ планы, як бы лѣпше исе зарядити.

За еден тыждень я зась пришов до лѣсничого, але вже з двома свѣдками.

– Добрый день вам, пане лѣсничый, – кланям ся до него.

– Дай, Боже, и вам, Товчку, – повѣв лѣсничый, – ачей вы знова до мене за тѣ оленѣ.

– Ой такъ, оленѣ сѣно поѣли, и не много лишило ся з копицѣ. Аж гута чоловѣка бере, коли таку шкоду видит. А правды не е на свѣтѣ, не е до кого обернути ся на скаргу. Вы тых олени кормите людсков працов, а за то и едно погнилое дерево не дасте взяти з лѣса!

– Дай ми покой з тыма оленями, я ти вже раз повѣв, же злови собѣ оленя в шкодѣ, та з него кожу и лупи, а не з мене.

– Я з вас не хочу драти, але як кажете, же можу зловити, то я собѣ зловлю, ого!

– Можеш собѣ зловити и роби з ним, что хочеш.

– Пане лѣсничый, я зловлю, селом поведу и дома зарѣжу, а вы не будете за се нич казати?

– Тут маш свѣдкы, же кажу ти, злови собѣ в шкодѣ, та правда, желѣза и стрѣльбы не смѣеш поужыти, бо за то буде велика бѣда. А як домов приведеш та зарѣжеш, та я против того нич не мам.

Лѣсничый собѣ думав, же Товчок якыйсь дурень и не даст собѣ рады. «Го, го неборе! И у мене мозог у головѣ, а не пуста голова. И я не битый в тѣмя та не знаю, что зробити» – подумав я тогды из сердця…

– Я так зроблю, як кажу, а туй маю свѣдкы на вшытко то, что говорите.

Пан Голдрайх мовчав и мало задумав ся.

– Чули сьте, сосѣдове, что лѣсничый казав?

– Чули, чули сьме, – одповѣли свѣдкы.

– А вам что треба? – наполы розгнѣваный лѣсничый каже до моих сосѣдов.

– И нам так оленѣ шкоды наробили, як пану Товчкови, дозвольте и намъ назберати сухых дрыв у лѣсѣ.

– Идѣт собѣ гет одси, честны люде, мы никому задарь не даеме дрыва, а свое собѣ сокотѣт.

– Так ищи тот вечер я забрав зо собов дѣтвака под лѣс, наклав ватру и кажу: як учуеш якыйсь шелест, та сим бигарём бий, небоже, по сей блясѣ, что там висит на дротѣ, коло огня, а я пойду за тенгерицю та там буду сокотити, а як бы грозила яка бѣда, та кричи на мене!

Лишив я хлопця коло огня, а сам взяв ся до роботы и коплю коло копицѣ ярок, глубокый на чоловѣка, а шырокый на еден ступляй. Як уже было вшытко готово, та прикрыв ем ярок голузем и сѣномъ, обы не видко, де была яма. З другой стороны обложив рождём так, обы до копицѣ лем через ярок быв доступ, а инде нигде.

– Прийду я четверту днину над рано, позирам у ярок, а там рогач, вертит ся то взад, то вперед, а одты не може выбити ся на свѣтъ Божый.

— Та пришла коза до воза, – думам собѣ, – и побѣг я скоро за сосѣдами домов, за тыма, что были зо мнов въедно у лѣсничого. Пришли мы всѣ трое до копицѣ, вергли оленеви на рогы петлю, его мало задержали, докы роскопали ярок, обы мож одтам добыти оленя.

– Веду я з сосѣдами оленя через село, як якогось бугая, рогы аж восьмы пасемкы пустив, добрый рогач. Ведеме мы двое селом, и третий подганят, як бугая веде ся на торговицю. Челядь з хыж повыходила на дворы, та позирают як на якое диво. Дѣти собѣ не можут начудовати ся, и едно другого звѣдуе:

– Нолем, позирай, яку Товчок корову купив, – каже еден.

– А може то не корова, ай олень, – каже другый. И зачали плескати в долонѣ.

– Та се польскый конь, – каже инша.

– Ты дурна, а де рогы у коня?

– Над тов дѣточов бесѣдов я задумав ся, и самому смѣшно стало, не стямив ся коли уж ем дома быв з оленём. Дома я оленя скоро спотрошив, бо збив косу з косяти и затял в шию оленеви. Олень лем рыкнул, затрепал мало ногами и кров полляла ся по муравѣ.

– Спотрошили мы оленя из сосѣдами, рогы и кожу я продам, – думаю собѣ – хоть только буду мати нагороды за мой насущный хлѣбъ. Мясо я роздѣлив межи сосѣдов, не помногу, але каждому, бо у нас така уже установа, же я днесь роздѣлив, а завтра иншѣ менѣ, сосѣдов добрых мам доста.

— Роздѣлив я то вшитко, што мав, и менѣ не зостало много. Прийшов до мене и Гаврило Копачка, сосѣд лѣсничого, тот тоже просив, але я вже не дав му, бо то собѣ лем сякый-такый подлиза.

– За пару дни по комашни оленя,  достав ем призыв до суду из паном Голдрайхом. Та то я лем дотеперь мам жыти, – подумав я собѣ, – бо з паном гачѣ не мѣряй. И кто теперь може выиграти. Тай зачав я ся бояти чогось. Бо там паны, а за нима – законы, параграфы.

– На судѣ я заапеловав, записав собѣ свѣдкы, тоты сами оба сосѣды, что зо мнов были у лѣсничого въедно.

– Так десь через два тыжднѣ знова нас призвали: з едной стороны пан Голдрайх Генрик, его адвокат, законы, параграфы на оборону худобы, а з моей стороны я сам, Иван Товчок, и мои два свѣдкы.

На судѣ выслухав мене судия и моих свѣдков та зачал на мене кричати:

– Як ты смѣеш, Товчку, лѣсну худобу забивати, знаеш, что тебе за то чекат?

Судия много на мене гойкав тай кричав, а пак я кажу ему:

– Пане судие, я мам свѣдкы, же лѣсничый сам менѣ дозволив и розказав рѣзати оленя сперед свѣдками.

Тогды пан лѣсничый почервенѣв зо злости на мене по сами уха тай крутив зо своим адвокатом. И на моей сторонѣ уже параграфы, законы и паны обявили ся.

– Выслухав судия лѣсничого, адвоката, выслухав мене и мои свѣдкы и повѣв до пана Голдрайха:

– Кедь вы, пане, дозволили пану Товчкови, обы собѣ оленя зловив и дома зарѣзав, та тогды вы право утратили, а пану Товчкови маете покрыти кошты тай свѣдкам заплатити за днешный день.

– Я тогды красно поклонив ся и файно подяковав. И так чогось змучив ем ся на судѣ, якбы ня з горячой купели вытягнули. Бо то штука такое право выиграти, а так я бы стратив и коровицю змежи дѣтей, а тогды свищи, Товчку, в смерековый лист, як хочеш.

Жерело: Ruszin elbeszélők.  Ungvár.
 A Kárpátaljai Tudományos Társaság kiadása. 1943. 19–26.
З невеликыма одхылками тоже: Литературна Недѣля, 1942, 182–185.