У Шаленой Розвалинѣ

Участок лѣса, придѣленый на рихтованя дрыв, быв далеко од села, у Шаленой Розвалинѣ, на обочинѣ высокого горского хребта. Пѣшник кривулькав то горѣ, то долу, та я пустив ся крижом-кражом через гущу. Добрѣ-м познавав сесь готар, та не бояв ем ся заблудити у дебрях.

За едны двѣ годины спустив ем ся у свѣтлу розвалину, де щи густо обстали выворотѣ по смерчу, што быв туй лонѣ. На широку просторонь полягли вывернуты из коренем стары букы...

Нагле мнов загамовало: при грубезной выверти стямив ем три сивенькы псенята. Два малы на сонятинѣ ся грѣли, а третее хотѣло ся из нима бавити. Уха у них шторцом, а в очох притаена туга. Збаг ем: сесе вовчата. И нараз испохватив ем ся: тадь я коло вовчого леговища!

Ипеншто похопив ем, як иззаду чути шускот. Я скоро гет. Айбо поздно. Годѣ уже было лѣзти на поваленый стром, коли вовчиця такой ту, несучи у зубах заяця. Тогды лишила свой луп и, выцѣривши зубы, из выркотом вергла ся на атаку. Што было чинити, мусай ся одбивати. Я зачав одмаховати ся балтов, усилуючи ся засягнути вовчицю череслом. Айбо балта у ня через мѣру тяжка была, замаховати из нев не онь так здобно было: при силном замахнутю хотѣв ем стратити ровновагу. А звинна вовчиця усе вчас одскочить и нападе из незакрытого боку.

Сяк держало уже довжый час, и я зачав чуствовати, же хляну. «Том де бы я, опытный ловець, дав бых ся бестии роздерти?!» — подумал ем и зачав у щи болшом розбѣсненю одбивати ся од звѣря. Злость додала ми силу. Но положеня мое нич ся не змѣнило. Зась наростала слабость. А вовчиця клонцать у зубы фурт ближе.

На щастя, у критичный момент едно вовча жалостно заскавунѣло. Видав, изголоднѣло, а матери не е. Та хотѣло на ню попонагляти. Вовчиця метнула ся там, ид плачучому малому. А я зачав задовати, одходячи од леговища...

Тым часом вовча, як видѣло матерь приближати ся, успокоило ся. Вовчиця зась пустила ся за мнов.

И вшитко ся повторило од зачатку. Вовчиця, злобно рыкаючи, наступала, а я одбивав ся. На чолѣ ми выбив студеный пот, рукы ми ся трясли. Я быв при послѣдных силах.
И зась вытя вовчати дало ми припочивок.

Я пустив ся втѣкы, суньголов, на вшитку силу.

Теперь вовчиця дала ми покой.

Уже не до дрыв ми было, пиловав ем дому. У души кыпѣла злость за пережитый страх.

– Но, чекай, звѣриско! Я тя поучу, я ся з тобов порахуву!– грозив ем ся аж и наголос.

Дома хопив ем пушку и такой вернув ем ся ид леговищу. Нич из того! Завѣтривши опасность, вовчиця нараз однесла своих малых чимдале.

Лем теперь подумав ем: «Яка то велика материнска любов присуща щи и сему лютому звѣреви!» И про тоту самопожертвену любов готовый ем быв одпустити вовчици пережитый страх.

На другый день истрѣтив ем товариша – лѣсника у ревирѣ  На Черемшинѣ. Он ми первым дѣлом пиловав извѣстити, же вчора навечер видѣл мигнути ся через вагаш едну грубезну вовчицю, што несла у пыску трех малых.

– Чекай лем! Тадь од леговища у Шаленой Розвалинѣ до готаря На Черемшинѣ едны пятнадцять километры, и то не дорогов, ай лѣсныма дебрями! – искричав ем и росповѣв ем му вшитко, што ся ми притрафило.

Дотеперь не годен ем порозумѣти, як тото выхытрила ся вовчиця понести у зубах нараз трех малых.

Предивна сила материнской любови!

Жерело: Наша читалня. Ужгород, 2007. 9–10.